Николай Тихонов. Стихи из стола | Тула активная Тула Активная

НИКОЛАЙ ТИХОНОВ. СТИХИ ИЗ СТОЛА

Николай Тихонов
Николай Тихонов

Николай Тихонов — поэт с потайной биографией. С одной стороны, он был одним из талантливейших авторов молодой Советской России. Его первые сборники «Орда» и «Брага», вышедшие в 1922 году — именно в тот год, когда по окончании гражданской войны Тихонов демобилизовался из Красной Армии — получили огромную популярность. Мужские стихи, рубленый ритм, суровая романтика его любимого Киплинга — и знаменитая фраза «Гвозди б делать из этих людей: // Крепче б не было в мире гвоздей». Это отражало время: принести себя в жертву на алтаре революции, выковать из себя то, что прикажет красное время, — это было вполне романтическим девизом тех лет.

Значительная часть биографии Тихонова — биография литературного чиновника. В 40-е годы он возглавляет правление Союза писателей СССР, затем — Советский комитет защиты мира, входит в бюро Всемирного совета мира, его выбирают депутатом Верховного Совета... Он продолжает писать, но всё меньше стихи — всё больше мемуары. Время «Браги» и «Орды» ушло.

Лишь потом выяснится, что почти всю жизнь ученик и последователь расстрелянного Николая Гумилёва Тихонов писал в стол стихи, которые не могли быть опубликованы тогда. И тогда выплыли из деревянного плена строчки «Нет России, Европы и нет меня...», «Когда мечта, пленившая народ, // Чешуйнотелым обернулась гадом...», «Тело бросили в долгий гон, // Но нельзя же годами в бреду // Вместе с кожей срезать погон // Иль на лбу выжигать звезду...» Всё та же суровая, обнажающая время откровенность, освобождающая Тихонова от седин и регалий и оплачивающая его долг перед поэзией.

БАЛЛАДА О ГВОЗДЯХ

Спокойно трубку докурил до конца,
Спокойно улыбку стёр с лица.

«Команда, во фронт! Офицеры, вперёд!»
Сухими шагами командир идёт.

И слова равняются в полный рост:
«С якоря в восемь. Курс — ост.

У кого жена, брат —
Пишите, мы не придём назад.

Зато будет знатный кегельбан».
И старший в ответ: «Есть, капитан!»

А самый дерзкий и молодой
Смотрел на солнце над водой.

«Не всё ли равно, — сказал он, — где?
Ещё спокойней лежать в воде».

Адмиральским ушам простукал рассвет:
«Приказ исполнен. Спасённых нет».

Гвозди б делать из этих людей:
Крепче б не было в мире гвоздей.

* * *

Я ночью родился на перекрёстке
И с первым дыханием голос земли
Вошёл в мои уши длинно и жёстко,
Как входят в степь журавли.

Я жил, как тропа под старой елью,
Где колёса стучат по ночам,
Озябшая кошка у колыбели
Грела лапы, ворча.

Сами пришли ко мне воды и страны
Берёзные, птичьи глаза,
Отец не сказал мне, кем я стану,
И он не глядел назад.

Так машинисту в машинном шуме
Рельсы пути блестят одному,
И только во сне, когда он умер,
Я встретил его и простил ему.

Но степь прорастает ковыльным словом
И есть закон: ковыли топчи,
Коня заседлал, проверил подковы,
Две ночи шашку точил.

На третью мать отвернулась от двери
И сестра сказала: ну, что ж? —
И дни я топтал, как галочьи перья,
Как гиблую чёрную рожь.

А! Всё было пеной, лижущей гору,
Ненужным земле удальством,
Остался лишь в жилах потрескивать порох
Вязким и узким огнём.

Сломано стремя — без стремени сяду,
Шатается конь — довезёт, ничего —
Не будет пощады ни полю, ни саду,
Ни роще, сбегающей с гор.

Никто нас не выкупит — помни — весельем,
Никто ни теперь, ни потом,
Ни брагой, ни пулей, ни новосельем —
Нательным своим крестом.

Всё берегут для тех, кого любят,
А можно ль любить таких,
Кто выбрал овраги, таёжные глуби
Да петли дорог кочевых.

За нас ни кусочка руки или грусти,
Улыбки никто не отдаст,
С последних обрывов мы головы пустим
В ночной, расколотый час.

Лишь беркут затравленный с дымною плёнкой
Над скошенным глазом косым,
Лишь кошка, которую грел ребёнком,
Придёт за сердцем моим.

УТРО

В глазах ещё дымился сон,
И так рассеянно шатались ноги,
Как будто бы не шли они со мною,
А ещё спали на полу, в гостиной
Перед потухшей изразцовой печью.

И я сказал приятелю: смотри!
Но может, не сказал, а только вспомнил,
Да и приятель сразу же пропал.
Река шипела утренним свинцом,
Подпрыгивая, кладь везли тележки,
Ползли в тумане длинные трамваи,
Мальчишки продавали папиросы.

И я купил, не знаю сам: зачем —
Затем, быть может, чтоб с потухшей спичкой
Минуту можно было постоять,
Ещё одну минуту у подъезда
Того большого, пасмурного дома,
Где я оставил лучшего себя...

А Может, это только показалось?

* * *

Нет России, Европы и нет меня,
Меня тоже нет во мне —
И зверей убьют, и людей казнят,
И деревья сожгут в огне.

Не верить, поверить нашим дням,
Простить, оправдать — не простить,
Счастье нам, что дороги всегда по камням,
По цветам было б жутко идти.

* * *

Наш век пройдёт. Откроются архивы,
И всё, что было скрыто до сих пор,
Все тайные истории извивы
Покажут миру славу и позор.

Богов иных тогда померкнут лики,
И обнажится всякая беда,
Но то, что было истинно великим,
Останется великим навсегда.

ГУЛЛИВЕР ИГРАЕТ В КАРТЫ

В глазах Гулливера азарта нагар,
Коньяка и сигар лиловые путы, —
В ручонки зажав коллекции карт,
Сидят перед ним лилипуты.

Пока банкомет разевает зев,
Крапленой колодой сгибая тело,
Вершковые люди, манжеты надев,
Воруют из банка мелочь.

Зависть колет их поясницы,
Но счастьем Гулливер увенчан —
В кармане, прически помяв, толпится
Десяток выигранных женщин.

Что с ними делать, если у каждой
Тело — как пуха комок,
А в выигранном доме нет комнаты даже
Такой, чтобы вбросить сапог?

Тут счастье с колоды снимает кулак,
Оскал Гулливера, синея, худеет,
Лакеи в бокалы качают коньяк,
На лифтах лакеи вздымают индеек,

Досадой наполнив жилы круто,
Он — гордый — щёлкает бранью гостей,
Но дом отбегает назад к лилипутам,
От женщин карман пустеет.

Тогда, осатанев от винного пыла,
Сдувая азарта лиловый нагар,
Встает, занося под небо затылок:
«Опять плутовать, мелюзга!»

И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся
Дрянной, мелконогой земли шулера,
Шагнув через город, уходит шататься,
Чтоб завтра вернуться и вновь проиграть.