Гаскаров: Атмосфера апатии общества во многом создана пропагандой

Фигурант «болотного дела» Алексей Гаскаров, на днях освободившийся из новомосковской колонии, где отбывал срок в 3,5 года, рассказал о жизни в тюрьме и своих взглядах на жизнь после выхода на свободу.

Когда ты сидишь и за 42 месяца привыкаешь к определённому ритму, ко всем окружающим тебя людям, к атмосфере, при выходе на тебя падает эмоциональная волна и трудно на чём-то сосредоточиться. Это нормально. Насколько я знаю по другим людям, если ты год просидел в тюрьме, то нужен месяц для адаптации. Получается, мне потребуется три месяца, чтобы освоиться и адекватно воспринимать все, что происходит вокруг. Ощущения, как будто в другую страну приехал. Очень заметно изменение людей, особенно их стиля в одежде. В колонии всё унифицировано, у всех одинаковая одежда — все сотрудники в камуфляже, а зеки в робах, поэтому возникает потребность в чём-то ярком. В Москве и Жуковском я увидел множество людей в одежде ярких расцветок, и, как мне показалось, они стали более раскованы.

К чему тебе сейчас труднее всего привыкнуть?

Больше всего непривычно оставаться одному. В колонии ты постоянно находишься в окружении большого количества людей, у меня в секторе было 300 человек. И нет ни одного места, где бы ты находился один, ты всегда в толпе и всегда в стрессе из-за необходимости общения. Засыпая, ты ощущаешь на себе множество взглядов, и просыпаешься под этими же взглядами. Ощущение свободы, отсутствие круглосуточного давления — абсолютно непривычные ощущения. Мне очень не хватало этого уединения и спокойствия.

Многим «болотникам» отказывали в УДО, мотивируя тем, что они еще недостаточно исправились. Как работает система наказания и исправления в колонии?

Большинство людей попали в колонию потому, что в своё время оказались в неблагоприятном социальном окружении. У нас есть перекос в сторону личной ответственности человека за преступление, считается, что у тебя всегда есть выбор, а это не так. Мне кажется, важно рассмотреть проблему преступности не столько с точки зрения твоего личного выбора, сколько того, как работают общественные институты, какое создаётся социальное окружение и насколько оно способствует росту преступности. Я много узнал характерных историй, особенно про военных. Например, люди, которые воевали на Донбассе, вернулись, не смогли устроиться, что-то совершили и попали на зону.

Я находился в колонии для «первоходов», для тех, кто совершил не особо тяжкие преступления, логично было бы создать все условия, чтобы человек имел возможность получить образование и подготовиться к нормальной жизни после выхода. Администрация колонии должна правильно выстроить с ними работу. Законы в той форме, в которой они написаны, невозможно соблюдать даже самой системе. Например, в колонии 1200 человек, всех работой обеспечить не могут. Те, кто не попал на работу, находятся в бараке, а там по правилам можно только сидеть на табуретке. Люди по большей части предоставлены сами себе.

Поэтому существуют некие компромиссы: администрация на что-то закрывает глаза, а заключённые внутри должны договориться и соблюдать какой-то баланс и порядок. Возникают различные формы самоорганизации, решения совместных вопросов. Появляются различные коллективные институты, как например, организация взаимопомощи: существует общий котел, куда люди сбрасывают еду, сигареты и потом делят между теми, у кого ничего нет. В тюрьме есть неформальные правила, главный смысл которых — веди себя так, чтобы никому не навредить.

Система в целом слабо ориентирована на исправление. Все программы и рекомендации придуманы в недрах ФСИН, но они далеки от жизни. Допустим, воспитательная работа заключается в том, что могут с утра до вечера показывать людям фильмы о вреде алкоголя. Я один и тот же фильм раз 500 посмотрел. И какой смысл?

Вроде бы все загружены повседневной работой, какие-то бумажки перебирают, пишут отчёты, готовят документацию для судов по УДО. На 1000 человек около 40 сотрудников, которые и охраняют, и решают все вопросы. То есть нет времени и ресурсов на эффективную и продуманную работу с заключёнными. Ведь существует множество гражданских организаций, которые занимаются, например, борьбой с наркотиками, у нас ¾ заключенных попали в колонию из-за преступлений, связанных с наркотиками. Но, к сожалению, ФСИН — очень закрытая система и, получается, что постоянной работы по социализации нет.

Я предложил администрации образовательный проект: так как я по работе преподавал экономику, то я хотел дать людям базовые знания, которые необходимы для открытия своего дела. Сначала мне отказали, через какое-то время, присмотревшись, всё-таки разрешили. Понятно, что всех я не мог охватить, но 50 человек ходили на занятия.

В России очень большой процент рецидивов, были люди, которые в тюрьме жили лучше, чем на воле — он ест, спит, смотрит телевизор. Задача дальнейшего развития у него не стоит. Но надо понимать, что само по себе лишение свободы — это большое наказание. Мне было всё равно, в каких условиях я буду сидеть, потому что сам факт лишения свободы — это уже серьёзное наказание. Подавляющее большинство — они просто как-то проживают срок, «пересиживают» — время останавливается. Им нужно занять свободное время, без разницы чем, например, могут постоянно смотреть телевизор, не для получения информации, а механически. Я считаю, что если у человека есть внутренний стержень, он должен понимать, что жизнь там не останавливается, ты, наоборот, должен развиваться и потратить это время с пользой. Можно заказывать книги, изучать иностранный язык, заниматься спортом.

Во время суда по Болотному делу у тебя было ощущение, что всё может закончиться оправдательным приговором или ты с самого начала понимал вектор развития событий?

Я гораздо больше возлагал надежд на судебную систему перед судом, чем сейчас. Наверное, потому, что в 2010 году попал в эту химкинскую историю и меня суд оправдал. Я внутри всегда исходил из того, что определённые правила игры есть. Поэтому очень много времени потратил на этот суд. Чётко понимал позицию обвинения по ситуации на Болотной площади, не отрицал, что совершил некие действия в отношении полицейских. Мне казалось, что в этом плане есть какой-то консенсус. Но то, что мне вменили участие в массовых беспорядках, это была более сложная история, потому что мой эпизод был до начала этих самых «массовых беспорядков». У любого преступления есть начало, есть конец, есть место, и мой конфликт с полицейскими хронологически был «до» времени возникновения «массовых беспорядков». Было много видео, которые это доказывали. Мы предоставили всю фактуру, а никому это оказалось неинтересно.

Было некое разочарование: получается я легитимизировал эту систему, согласившись играть по её правилам. Если бы мы знали, как всё сложится, может быть, было бы правильнее изначально не участвовать в этих судах, как политзаключенные в СССР, когда они разворачивались спиной к суду. Важнее обозначить проблему «что суд не ищет истину», чем пытаться участвовать, а потом тебе скажут, что ты просто не доказал свою невиновность. При этом для меня изначально было важнее не само судебное решение, а чтобы в обществе было понимание, что дело политическое. Когда во время нашего суда проводили опросы, большинство респондентов ответили, что считают «болотное дело» политическим. Несмотря на пропаганду, у людей сложилось правильное понимание, и с этим проще было сидеть, не было никакой моральной дилеммы.

После показательного процесса над «болотниками» в обществе наступила апатия, на многих подействовало осознание, что арестовать и осудить можно любого...

Какая бы страна не была, она никогда не откажется от стремления к благосостоянию и счастью. Для этого необходимо участие всего общества. Из-за этого люди выходили на Болотную площадь. В жирные нефтяные годы люди решили многие социальные проблемы и у них появились политические запросы, стали появляться различные инициативы. Это не наша уникальная история, подобных примеров много. Задавив «болотную» репрессиями, люди, которые любыми способами хотят удержать власть, создали ситуацию, что те, кто являются представителями интеллектуального ресурса страны, начали массово уезжать. Выбрав путь репрессий, государство само создаёт ещё большую проблему. Кого-то напугали, энергия сдулась. Но если и дальше так будет продолжаться, то экономическая ситуация ухудшится, и партия телевизора уменьшится. Видно, что внешние условия для оппозиции тоже стали более благоприятными, потому что власть уже не может сказать, что она обеспечивает стабильность, её как раз и нет.

С того вектора, который был заявлен на Болотной площади, мы не сворачиваем, но идём к нему долгой, петляющей дорогой. Есть ещё положительный момент: власти вынуждены считаться с общественным мнением. Нельзя уже просто набивать карманы, ничего не делая для людей. Из-за этого создаётся более или менее комфортная среда. Была же версия, что вся «собянинская» Москва стала создаваться, чтобы удовлетворить запрос рассерженных горожан, да, нас опять не спросили, и сделали, как сами считают нужным, но к конструктивным действиям власть подтолкнуло общество. К сожалению, власти недоступна идея, что надо не подавлять, а взаимодействовать, включать в процесс гражданские организации. В истории есть множество примеров, что вперёд стремительнее двигались те общества, где революция не удалась. Власть сама рано или поздно шла на какие-то реформы. Мне кажется, что атмосфера апатии общества во многом создана пропагандой.

То есть репрессии оказались неэффективны?

Репрессии — тоже бюрократическая история. В своё время создали структуру, которая должна заниматься борьбой с экстремизмом. А по большому счёту экстремистов никаких нет, и тогда приходится их выдумывать. Это такая же работа «для галочки», как и везде. При этом каждый год отчитываются, что преступлений на почве экстремизма становится всё больше, поэтому и сажают за перепосты в соцсетях. По «болотному делу» было только 200 следователей, колоссальные ресурсы были брошены для того, чтобы посадить несколько человек. Репрессии не напугали. Все риски мне уже давно были понятны. Тюрьма — не та история, которая заставила бы меня отказаться от каких-то своих убеждений.

Источник

Новости